Для меня это означало, что слишком много приходится делать самому. Но преподаватели и остальные ученики считали, что я здорово устроился. А раз так: «Кто завтра проведет тренировку по футболу с младшими?» «Эпплби, он все равно ничего не делает». Ладно, черт с ним, с этим футболом, даже с этими мальчишками – все это, что называется, как с гуся вода; бесило меня другое – появиться на поле в тренировочном костюме никак нельзя. Изволь, видите ли, красоваться в шортах, а ноги у меня кургузые и волосатые, обязательно найдется какой-нибудь умник, который крикнет: «страусиная задница». Кому охота такое в свой адрес слышать? И ведь я не обжора, два раза даже садился на бананово-молочную диету, но живот всегда был при мне, да и на груди жира хватало. Когда я в одежде, все видят только мое лицо – не Бог весть что, но не повод для оскорблений. Круглое, будто пудинг, вполне заурядное, зато я уже брился, и это ставило меня на ступень выше моих придурков-соучеников – все они так и ждали, когда начнут бриться. Короче, в спортивных трусах и футболке я весь наружу, моя тайна открыта для всех. На поле она – всеобщее достояние. Сто ярдов на пятьдесят, тридцать орущих детских глоток. И никуда не скрыться.

И в этот раз какой-то недоносок опять выкрикнул:

– Эпплби!

Хауэрт дал мне свой свисток, и вот я стою в центре поля и жду, похлопываю себя по плечам, подпрыгиваю, прикидываюсь спортсменом.

Ребята вразвалочку выбежали из раздевалки. Белые трусики на белых ножках, из фиолетовых футболок торчат белые головенки. По-утиному протопали ко мне через все поле, я дунул в свисток – половина из них забегали; остальные так и продолжали ходить утятами. Я еще раз свистнул, на сей раз громче, – и побежали все. Тридцать детишек – и все в моем распоряжении. Свистнул – встали, махнул рукой – побежали. Тоже мне, власть. Я достал из кармана лист бумаги и стал выкликать их по фамилиям, хотя что они мне? Плевать я на них хотел. «Здесь». «Присутствует». «Я». Один даже пропищал: «Явился по вашему приказанию». Но я не стал устраивать концерт.